Ну вот, очередной сезон Стенгазеты начался. И я-таки с Катькиной помощью отсканировала и начала выкладывать своего старого Ерофеева, как спецпроект. Вот он, тут будет.
Я эту историю почти забыла, а в прошлом году, как все загомонили о юбилее Ерофеева, вспомнила и подумала, что действительно надо его достать. Одна из немногочисленных моих чисто журналистских, а не театроведческих работ, которой я, правда, горжусь. Катька правда, спросила: А почему ты такую филологическую работу сделала?
Идея, скажу честно, была не моя. Это Андрюша Зорин придумал, он осенью 90-го года, как раз после смерти Ерофеева, много раз приходил ко мне в журнал "Театр", я какие-то ему письма для библиотеки делала, и вдруг говорит: "а между прочим, куча людей, с которыми дружил Ерофеев, живы и я даже знаю, что Вадим Тихонов, "первенец", которому он посвятил Петушки - тоже реальная личность. Вот бы с ними поговорить". Я как-то сразу загорелась, тем более Театру Ерофеев был не чужой, у нас впервые печаталась "Вальпургиева ночь". Позвонила Гале, вдове, договорились, что для знакомства она соберет всех друзей, кто в пределах досягаемости, и меня пригласит. Мне, конечно, идти было страшновато, тем более, я подозревала, что люди все пьющие, я не смогу им соответствовать и не понравлюсь, так что потащила с собой Зорина, он и соответствовал. Народу пришло мало, но мне был важен Муравьев, как первый друг и учитель. Я, честно говоря, про него не знала ничего, кроме того, что он Толкина переводил, но он был суров и сказал мне, что вряд ли будет разговаривать. Я правда, не очень и надеялась - вокруг ерофеевской смерти желтые журналюги так и вились. Обратно получилось, что мы ехали в метро вместе, он уже был изрядно пьян и немного наезжал, как будто прищучить хотел. И спрашивает с таким вызовом: А вы что считаете самым важным в Ерофееве? Я почему-то без раздумий сказала: "Свободу". Действительно же. И он вдруг сказал: "Да, это правда", стал про свободу рассуждать и больше у меня с ним проблем не было. Я это почему-то очень запомнила, наверное потому что случайно угадала то самое, что для Муравьева ключевым словом было.
Ну а дальше стала ходить - к сестре Нине, к Лиде Любчиковой (помню, она где-то в Беляево жила), вдове Гале, Леонтович в профессорской квартире где-то не Ленинском жил. Очень они мне много всего рассказывали, что не вошло, показывали всякие фотографии, черновики - жалко уже забылись детали. Тихонова они так и не смогли вытащить из какой-то деревни, да видно и не общались с ним давно и Сорокина тоже. Игорь Авдиев сам взялся текст писать и, помню, очень по его тексту видно было, под каким он Ерофеевским влиянием жил, а потом он носил Лиде показывать и ее замечания поставил сносками. Седакова, конечно, сама текст писала - очаровательный, кстати. Муравьев очень ответственный был, сказал, что, когда будут гранки, придет всех читать. Сказал, что если что, Галя разрешила ему себя править - он в ней сомневался, действительно простоватая баба была. Но править не стал, даже удивился: "Лучше, чем я думал". Какие-то байки из разных воспоминаний, которые не ложились в текст, я превращала в маленькие самостоятельные отрывки, которые перемежали все тексты - недаром Инна Натановна в институте говорила, что я "мыслю в наборе". Страшно вспомнить, как все это версталось: каждый кусок текста Лиза Радлова клеила вручную резиновым клеем, а у меня с этой дробной версткой их было полно. (Правда, когда я номер по модерну делала со всякими финтифлюшками, вообще был мрак).
Почему-то меня в разговоре очень тогда поразили Лидины слова, что они "Москву-Петушки" вообще как литературу поначалу не воспринимали, для них это был практически дневник. Хорошая это была история, жалко, что не всех нашли. И Зорин отличный финальный текст написал.
А потом Гали не стало - говорили, что покончила с собой.
На меня все это сильное впечатление произвело. Помню, что потом решила поехать в Кировск, родной город Ерофеева, там жила его любимая старшая сестра Тамара, у нее оставались письма Ерофеева. Помню даже такой у меня был архивистский раж, что я уговорила ее, чтобы мне целиком эти письма перепечатывали, а уж потом она в них отмечала, что надо выкинуть. А она, очень простая, милейшая, добрая женщина, очень не хотела никого задевать, как только шпилька какая-то - тут же выкидывала, очень жалко было, самое интересное. Но боюсь, что полный вариант этих писем тоже в переездах канул безвозвратно.